В Астрахани на «Спутнике» планировали построить тюрьму
«Гробы» для заключенных и тюрьма в районе «Спутника». Сегодня мы расскажем о неизвестных фактах из истории астраханской пенитенциарной системы до революции.
Буквально на днях, 12 марта, представители УФСИН отмечали свой профессиональный праздник. Но далеко не все из них работают в местах лишения свободы, да и тюрем в нашем регионе сейчас нет. Да-да, все эти СИЗО и ИК не в счёт — тюрьмы ныне имеются лишь в некоторых других регионах — и там находятся лишь осужденные за тяжкие преступления. Но так было далековато не всегда.
Конечно, первым делом вспоминается «Белый лебедь». Этот СИЗО №1 на ул. Бурова, о будущей судьбе которого мы уже писали — знаменитая «астраханская Бастилия» или тюремный замок, как его называли в царское время. Но он мог там и не появиться.
Дело в том, что гражданский губернатор Иван Захаров ещё в 1798 году представил составленный архитектором Александром Дигби план Астрахани, где в районе нынешней школы №12 значился квадрат будущих острога и тюрьмы. Находясь сразу за городским шлагбаумом, их фактически вывели бы за пределы черты населенного пункта.
А ведь тогда заключенных держали в самом сердце города — в упраздненном Троицком монастыре на территории кремля. Но не срослось — тюрьму к 1824 году возвели в итоге на ее нынешнем месте.
О некоторых историях заключенных до революции можно узнать из документов, хранящихся в нашем архиве. Особо интересны события 1909 года в рапортах полицмейстера Верблюдова. Так, 15 января, около 6 вечера, как он сообщал, из Астраханских следственно-Полицейских камер был совершен побег.
«…Бежал, подпилив решетку у окна, выходящего на Набережную реки Кутума, подследственный арестант, Астраханский мещанин Степан Никоноров Погорелов, 40 лет. В камере, во 2-м этаже, из которой совершен побег, обнаружено следующее: два продольных прута решетки окна, находящегося на высоте 3 1/2 сажень, выпилены, почему образовалось отверстие шириной: внизу 4 вершка, вверху 5 вершков и в вышину 7 вершков [8, 22 и 31 см]; за решетку был привязан жгут, сделанный из полотна, от разорванного матраца, длиною 9 аршин [6,4 м], по которому и спустился Погорелов; в самой камере найдено несколько обломков пилок и моток шнура из тряпок, через посредство которого арестованные могли с улицы добывать от товарищей орудия взлома. Вместе с Погореловым помещался арестант Воскресенский, который также намеревался бежать, но не успел, будучи захвачен Заведующими камерами Костиным», — описывал полицмейстер.
Позже он рапортовал о том, что 29 мая смотрителем Астраханской тюрьмы в камере № 37, где содержались осужденные на каторгу арестанты Андрей Адон, Александр Емельянов и Ефим Симаков, обнаружено, что «около печки при остукивании стены вывалились кирпичи, образовав отверстие, в которое свободно может пролезть человек; отверстие это ведет в глубь стены, в которой имеется пустота, могущая дать место для двух человек; пустота эта, видимо, образовалась от бывшей здесь когда-то печки или дымовой трубы, на что указывает присутствие сажи».
При дальнейшем обыске камеры оказалось, что у нижнего карниза печи отстает цинк — он был оторван и из печи посыпался мусор. В самой камере нашли кружку с клестером, который, видимо, был приготовлен для замазки щелей в стене, чтобы не было заметно готовящегося покушения к побегу. Уточнялось, что при взломе остальной части стены арестанты «могли достигнуть освобождения тюрьмы, а отсюда перелезть через стену на улицу и скрыться. Дознание по настоящему делу производится».
Но и это ещё не все. Три месяца спустя, 29 августа, в 11 часов ночи, в камере № 3 тюремного отделения больницы Приказа Общественного Призрения [ныне больница №2 им. братьев Губиных], служащими больницы, «был услышан подозрительный шорох, о чем Смотритель Больницы тотчас же сообщил по телефону Начальнику Тюрьмы».
Последний оперативно явился в больницу с военным караулом. Произведя обыск в камере № 3, под кроватью арестанта Симакова (который упоминался ранее) он выявил «выпиленную в полу доску длиною 11 вершков и шириною 5 вершков [49 и 22 см] и выбранную из под пола насыпь, которая была спрятана в печи и матрац того же Симакова, в самом же отверстии было мокро, так как арестанты, как надо полагать, лили туда воду для того чтобы легче было ломать своды коридора; там же найдены ножка от железной кровати, шпигрь, пилка, сломанные ножницы и у арестанта Украинского – перочинный ножичек».
В той камере содержались арестанты каторжного разряда: Ефим Симаков, осужденный на 8 лет, Мефодий Украинский – на 5 лет и Семен Решетников – на 11 лет и срочный Иосиф Бондровский. «Арестанты каторжного разряда будут переведены в тюрьму сегодня же, закованы в кандалы и наказаны карцером по семи дней каждый», — подчеркивал полицмейстер.
Были свыше ста лет назад не только такие приключения арестантов в духе Монте-Кристо, но и более опасные злодеяния. Например, газета «Русское слово» 03 февраля (21 января) 1912 года сообщала о покушении на убийство начальника астраханской тюрьмы, совершенном днём ранее.
«Сегодня в центре города в проезжавшего на извозчике начальника местной тюрьмы ротмистра Эбена мещанин Уваров выстрелил два раза из «браунинга». У ротмистра прострелена рука и оцарапан пулей шея. Задержанный преступник на допросе заявил, что стрелял в Эбена из мести, но подробных объяснений дать не пожелал. Уварову 19 лет. Он окончил курс в астраханском мореходном училище», — извещало общеимперское издание.
Тогда в местной «Бастилии» уже находились политические заключенные. Сохранившиеся с той поры фотографии, которые «Астраханский листок» раскрасил с помощью искусственного интеллекта, показывают, в каких условиях они содержались: были общие камеры, камеры для больных, отдельно для женщин — политзаключенных, камеры-одиночного содержания и даже «каменные гроба» — наверное, самые тяжелые по условиям нахождения. Прогулки осуществлялись в одном из углов тюремного двора, окруженного кирпичными стенами. После революции одну из камер сделали музейной.
Кстати, до появления тюрьмы на ее месте существовали каменные торговые лавки, известные как «Тёмный ряд». На старинных планах там ещё значился татарский рынок. Торговые места выкупили у владельцев за счёт казны и разобрали, чтобы освободить территорию, а стройматериал как раз пустили на стены.
При этом в губернии одной тюрьмой дело не ограничивалось. Существовали и уездные тюрьмы — зачастую в одних зданиях с полицейскими и прочими присутственными местами. Например, красноярский острог, позднее ставший уездной тюрьмой, а затем — полицейской арестантской тюрьмой в Красном Яру. Работала с 1841 по 1911 год, имела лимит на 30 человек, использовалась в основном для краткосрочного содержания и находилась около полицейского управления для удобства конвоирования.
В Енотаевске, который был местом ссылки политически неблагонадежных, был свой тюремный замок с толстыми стенами, зарешёченными окнами, внутренним двором и ограждением. В 1890‑х гг. он прошел частичную реконструкцию: расширили арестантские помещения и обустроили мастерские для трудовой занятости заключённых. В мастерских занимались деревообработкой (изготовление простой мебели, ящиков), пошивом и ремонтом одежды, сапожным делом. Имелись даже уроки для неграмотных. По отчётам 1905 года, в тюрьме содержалось в среднем 35–40 арестантов при лимите 38 человек. В последствии бывшая уездная тюрьма стала административным зданием Енотаевской районной больницы.
Также на улице Хемницера (бывшая Нагорная) располагался дом предварительного заключения, где при этапировании в Астрахань содержался Чернышевский. Всего политических ссыльных, постоянно проживающих в Енотаевске, в местном музее насчитали до 260 человек — в начале 20 века таковых было порядка 40.
Была тюрьма и в Черном Яру — в 1916 году в неё помещали арестованных за участие в беспорядках и погромах во время так называемого «бабьего бунта». Как выяснил историк Анатолий Бочаров, из села Заветного туда были отправлены Мария Передерина, Анастасия Мельникова, Ирина Шпакова, Наталья Перепелицына и Тарас Макаров. Из Федосеевки — арестованных за хищение товаров Акима Кульченко, Ольгу Осичкину и Татьяну Шевцову. Из Торгового — Анну Шевцову и Наталью Тесленко. В Киселевке за соучастие в погромах и сопротивление полиции взяли под арест Ефросинью Ролдугину, Прасковью Калиниченко и Наталью Белопасову. В Кичкино — Андрея Лозового, Анну Мнушкину, Неонилу Шевченко, Марию и Алексея Перебейносовых. В Ремонтном — Павла Седых. Всего — свыше сотни человек по всем селам.
В Камызяке существовала лишь арестантская камера при полицейском управлении на 10-15 человек для временного содержания мелких правонарушителей. Это была комната с нарами, без отопления. Арестанты обеспечивались питанием за счёт родственников или благотворителей.
Небольшие арестантские камеры существовали и в иных крупных селах — Солодниках, Старице, Зубовке, Никольском и других. Кроме того, был также арест при губернском правлении в Астрахани, условия которого были более мягкие по сравнению с обычными тюрьмами. У находившихся там на время следствия чиновников и служащих были отдельные камеры, возможность получать передачи, свидания с родственниками, чтение книг и прогулки во внутреннем дворе.
